Форма входа

Категории раздела

Мои статьи [60]

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0




Суббота, 22.02.2020, 00:34
Приветствую Вас Гость | RSS
НА СЕРЕДИНЕ МИРА
Главная | Регистрация | Вход
Каталог статей


Главная » Статьи » Мои статьи

АЛЕКСЕЙ ЕРОХИН. НА ТЕРРИТОРИИ СОВЕСТИ. "Доктор Живаго", первое постсоветское издание.

АЛЕСКЕЙ ЕРОХИН

 

НА ТЕРРИТОРИИ СОВЕСТИ

(на издание «Доктора Живаго» Бориса Пастернака)

«В мире книг», 1988 г.


пастернак


«И надобно ещё спросить себя, точно ли мертвецы лежат в этих гробах? Не живые ли люди похоронены в них?»

Н. Г. Чернышевский.

 

Поэзию охотнее роднят с музыкой, нежели с прозою, и это есть комплимент заслуженный, параллель несомненная, - а параллели, согласно Лобачевскому, способны пересечься, встретиться. Параллелизм же поэзии и прозы – в нынешнем восприятии, во всяком случае, - более безоговорочен, более отвечает воззрениям евклидовским: так несводимы стальные ручьи рельсов.

Но не все же смотреть под ноги – взгляните в ту даль, куда там сходятся стальные лучи, вопреки эмпирике путейцев. Таков закон перспективы: она не искажает действительного положения вещей, она объясняет их неявную, неочевидную суть.

Лобачевский вовсе не имел в виду прозу и поэзию, но вывод его в известном смысле применим к словесности.

В дальней перспективе отечественной литературы мы видим «Слово о полку Игореве», синтезирующее начала поэтическое и прозаическое. Из мощных доспехов гомеровских поэм вышли роман и баллада.

Запечатленное слово нашего века не склонно забывать о своей генеалогии.

«Поэзия есть проза, проза не в смысле совокупности чьих бы то ни было поэтический произведений, но сама проза в действии, а не в беллетристическом пересказе. Поэзия есть язык органического факта, т. е факта с живыми последствиями… Именно это, то есть чистая проза в ее первозданной напряженности, и есть поэзия», - так не в специальном труде излагал Борис Леонидович Пастернак, а вслух размышлял с трибуны первого писательского съезда, считая осмысление сути поэтического слова первостепенной задачей дня.

Интересен, кстати, контекст: разговор на съезде сложился таким образом, что шло выяснение – за кем же следовать впредь поэзии, за Маяковским или за Пастернаком. (Постановка вопроса совершенно в духе конкретного времени: в ход шла метода генеральной линии, равно прилагаемая как к сельскому хозяйству, так и к поэзии.) Пастернак в эту полемику не вступил. Современный комментатор нашел здесь повод для упрека: «То, что пастернак говорил о поэзии, было нейтральным по отношению к возникшему спору, стояло в стороне от основных проблем советской поэзии…» Однако, согласитесь, было бы странным, если бы поэт сам предложился в головной штандарт, принялся бы тянуть на себя знамя поэзии, декларировать себя в качестве несомненного образца для всеобщего и безусловного подражания, этакого централизованного предписания для широких поэтических масс, испытывающих потребность в идеальном ориентире. Нет, не в сторону от главных проблем поэзии уходил тут Пастернак, а именно стремился дойти «до самой сути».

И за пятнадцать лет до этого, в 1919 году, писал он в эссе «Несколько положений» о поэзии и прозе, что «начала эти не существуют отдельно». Всегда подтверждал это творчеством: читая прозу Пастернака, будь то изящный арабеск «Апеллесовой черты», или нежная хроника бытия юной души – «Детство Люверс», или «Охранная грамота» с ее вольной зоркостью и полифоничностью переживаний, оказываешься в захватывающей стихии огромного, живого, пульсирующего мира, осознаваемого и глубинно, и трепетно.

В принципе, издавая Пастернака, можно и не разносить, к5ак это обычно принято, его прозу и поэзию по разным отсекам – они воспринимаются едино. Не случайно он замечал в первых же строках своей прозаической «Повести»: «Между романом в стихах под названием «Спекторский», начатым позднее, и предлагаемой прозой разноречья не будет: это – одна жизнь». Об этом ещё много будет написано, и можно только светло позавидовать тому таланту, который осмелится взять на себя столь колоссальный труд, сумев, подобно самому Пастернаку, «не исказить голоса жизни, звучащего в нас».

Вспомним размышления безымянного героя – поэта – в «Письмах из Тулы» на ночном перроне: «Ночь в местах толстовской биографии. Диво ли, что тут начинают плясать магнитные стрелки? Происшествие – в природе местности. Это случай на территории совести, на ее гравитирующем, рудоносном участке».

Территория совести – это выделено Пастернаком.

«Была ночь на всем протяжении сырой русской совести».

Близость станции Астапово диктует повышенный счёт к себе, к времени.

И густая разветвленная сеть железных дорог и воздушных путей, кровеносных сосудов и нервных окончаний связывает, пронизывает Россию как единую местность, как единую территорию совести.

«Серел восток,  и на лицо всей, еще в глубокую ночь погруженной совести выпадала быстрая, растерянная роса».

Неизбежно светает.

Закат бывает суров, как в «Апеллесовой черте»: «Зарева, как партизаны, ползли по площадям. Улицы запружались опрокинутыми тенями, иные еще рубились в тесных проходах».

Ночь бывает долгой – это зависит и от времени года, и от особенностей местного климата. Но после – обязательно светает.

Тают тени. Тает ночная изморозь, казавшаяся в темноте вечной мерзлотой, освобождая свежую зеленую траву – она все-таки уцелела под суровым покровом.

А еще больше вот на что похоже. Помните, как в великой книге Рабле Пантагрюэль, следуя Ледовитым морем на борту корабля «Таламега», услышал вдруг невесть откуда взявшиеся людские возгласы, ржание коней, лязг и грохот боя? Лоцман рассеял недоумение Пантагрюэля: здесь когда-то состоялось сражение, звуки его замерзли в холодном воздухе, но теперь «суровая зима прошла, ее сменила ясная и теплая погода, слова оттаивают и доходят до слуха».

И мы сейчас на палубе – слушаем оттаивающие в пространстве нашей жизни голоса.

«Прикройте, нам шумно и дует», - доносится из трюма: там купцы с тюками пряностей.

За бортом барахтаются бывшие корабельные крысы, плюхают лапками, цепляются за штормтрап: было дело – попрыгали с перепугу куда глаза глядят, а теперь увидели, что судно на хорошем ходу, и захотели обратно.

Оттаивают – вслух – слова, румяные с мороза. Не все еще выговариваются отчетливо – задубели на холоде. Докашливаем свои ангины и инфлюэнцы, короче: русскую хандру – «недуг, которого причину давно бы отыскать пора», как предлагал еще Пушкин, - и ведь вроде нашли, а?

Оттаивают целые книги в теплых руках.

Вот и «Доктор Живаго» обрел законное гражданство под опасливые вздохи снеговиков с пустыми дырявыми ведрами на обледенелых темечках. Им вполне достаточно «Доктора Айболита» - зачем еще этот Живаго?

Беспокойно шевелятся морковные носы. Вчерашний ветерок глухо доносит из 1958-го: «внутренний эмигрант», «человеконенавистник», «безродный космополит», «злобный обыватель» «враг революции»… Ежатся снеговики.

Чешутся их метлы. Вот так в свое время упустили и некоего Мастера с его легкомысленной Маргаритой. Тоже, знаете ли, тип: сомнительный какой-то отщепенец, отгородившийся от поступательного хода социалистического строительства и насущных народных нужд, строчит дурнопахнущую книжонку религиозно-дурманного содержания вместо того, чтобы поехать на какой-нибудь канал и воспеть соответствующий подвиг просветленных масс. А очернительство творческой интеллигенции и совслужащих?! А разнузданная поповщина – не к всеведущему идеологическому работнику идут эти, с позволения сказать, герои за товарищеским и нелицеприятным советом, а упаднически прибегают к содействию оккультных сил, протаскивая мракобесие и мистицизм! Ушел, все-таки ушел…

А теперь еще и доктор этот… Мало его тогда метлой…

Отчего, спросите, столько иронии?

Да оттого, что – стыдно. Стыдно. За нас, людей, стыдно, вспоминая то, что произошло в 1958 году после выхода в Италии романа Бориса Леонидовича Пастернака «Доктор Живаго».

Книга была названа антинародным и антиреволюционным пасквилем – и шквал самой яростной хулы обрушился на поэта. Все его творчество было объявлено «сомнамбулическим бредом», причем негодовали на всю катушку и те, кто не только в глаза не видел романа, но и о самом Пастернаке доселе и не слышал. «Ничего о нем я до сих пор не знал, никогда его книг не читал». А уж в выражениях не стеснялись!

Вот уж действительно – «факт с живыми последствиями».

Из резолюции московских писателей: «Ни один честный человек, ни один писатель – все, кому дороги идеалы прогресса и мира, никогда не подадут ему руки, как человеку, продавшему родину и ее народ!

Писатели Москвы были и будут вместе со своим народом, с коммунистической партией всегда и во всем. Ещё теснее сплотившись, еще активнее крепя свои неразрывные связи с жизнью, мы, писатели столицы нашей Родины, будем помогать партии, правительству, народу в их величественной созидательной работе»

Вот так вот: «ни один честный человек»…

Аналогичные резолюции были приняты на собраниях писателей, прошедших по стране единой волной – нет, не стихийной волной, а строго санкционированной, предписанной.

Текст резолюции вообще занятный, поучительный. (Я на месте издателей так и выпустил бы роман «Доктор Живаго» - со всем этим гарниром: в назидание потомкам, да и современникам дорогим тоже.) Как тут не вспомнить слова Александра Радищева: «Оковы свои возлюбляют, если возможно человеку любить свою пагубу».

Заклейменному поэту во всеуслышание было предложено изгнание из страны.

В этой трагической ситуации русский советский писатель Борис Леонидович Пастернак поступил как истинный гражданин и человек с чистой совестью.

6 ноября 1958 года газета «Правда» опубликовала его заявление – «сделать его заставляет меня мое уважение к правде», писал Пастернак.

Вот выдержки из него (подчеркнутое выделено мною).

В письме к руководителю государства «я заявил, что связан с Россией рождением, жизнью и работой и что оставить ее и уйти в изгнание на чужбину для меня немыслимо. Говоря об этой связи я имел в виду не только родство с ее землей и природой, но, конечно, также и с ее народом, ее прошлым, е славным настоящим и будущим».

«У меня никогда не было намерений принести вред своему государству и своему народу».

«…Если принять во внимание заключения, вытекающие из критического разбора романа, то выходит, будто я поддерживаю в романе следующие ошибочные положения. Я как бы утверждаю, что всякая революция есть явление исторически незаконное, что одним из таких явления является Октябрьская революция, что она принесла России несчастья и привела к гибели русскую приемственную интеллигенцию.

Мне ясно, что под такими утверждениями, доведенными до нелепости, я не в состоянии подписаться. Между тем мой труд, награжденный Нобелевской премией, дал повод к такому прискорбному толкованию, и это причина, почему в конце концов, я от премии отказался».

«…Ничто на свете не может заставить меня покривить душой или поступить так против своей совести. Так было и на этот раз».

Пастернак не встал на колени и не отрекся от своего детища.

Он помнил, что живет на территории совести, в то время как столько многие об этом предпочитали не думать.

Я не буду пока что говорить непосредственно о романе – честно говоря, чуть робею пред этим произведением, евангелием российской интеллигенции. Понимаете, такое чувство… Как бы это объяснить… Ну вот, представьте: у вас в подполе годы прятался дорогой вам человек, выходя только ночью, сотерегаясь в окно выглянуть. И наконец – амнистия или что-то в этом роде. Со скрипом подымается крышка подпола. Он выходит на свет. И о сольком вы уже с ним за эти годы переговорили, о стольком вместе передумали, что теперь первым делом хочется просто шагнуть на волю, сесть вместе на лавочке у ворот – и просто помолчать… Вот так.

Да и не хочется, признаться, выглядеть шустрым петушком, сломя голову спешащим откукарекаться в первых рядах после того, как тридцать лет молчали.

Да и есть более светлые умы – по «гамбургскому счету» им первым слово.

Да и сам роман еще только-только пришел к читателю – то есть к так называемому широкому читателю. Поэтому – читайте, читайте не торопясь, а поговорить-то теперь успеем. На то и карт-бланш.

«Прекратите разговоры по углам и слушайте внимательно», как советует в романе Юрий Андреевич Живаго, этот российский Гамлет.

Внимательно слушайте эту книгу.

И только один совет: читая роман, почаще открывайте одновременно другие страницы Пастернака, ведь это все – единая жизнь, единая судьбаЮ единая книга.

Книга, которая «есть кубический кусок горячей, дымящейся совести – и больше ничего».

А что касается «разговоров по углам»…

Хочется сразу предостеречь тех, кто априори готов воспринять роман Пастернака как какую-то «политическую клубничку»!, вкусить «антисоветчины» (занятный, кстати, термин: коли есть «антисоветчина», то существует, стало быть, и собственно «советчина», так?). «Доктор Живаго» - это «просто» подлинная литература.

И этот роман, и многие другие «реабилитированные» ныне страницы отечественной литературы – «просто» необходимая часть нашего духовного мировоззрения (если, конечно, есть потребность его обрести, поскольку сие отнюдь не обязательно можно жить припеваючи и с абсолюбно чистой совестью, ориентируясь лишь на очередные газетные клише).

То, что мы наконец обретаем сейчас, вызывает подчас странные споры, и тут уместно вспомнить слова Чернышевского – цитата, извините, длинновата, но, с другой стороны, часто ли мы перечитываем его «Очерки гоголевского периода русской литературы»? Вот, пожалуйста:

«Читатели могут заметить в наших словах отголосок бессильной нерешительности, овладевшей русский литературою в последние годы. Они могут сказать: «вы хотите движения вперед, и откуда же предполагаете вы подчерпнуть силы для этого движения? Не в настоящем, не в живом, а в прошедшем, в мертвом. Неодобрительны те воззвания к новой деятельности, которые ставят идеалы себе в прошедшем, а не в будущем. Только сила отрицания от всего прошедшего есть сила, создающая нечто новое и лучшее». Читатели отчасти будут правы. Но и мы не совершенно неправы. Падающему всякая опора хороша, лишь бы подняться на ноги; и что же делать, если наше время не выказывает себя способным держаться на ногах собственными силами? И что же делать, если этот падающий может опереться только на гробы? И надобно еще спросить себя, точно ли мертвецы лежат в этих гробах? Не живые ли люди похоронены в них? По крайней мере, не гораздо ли более жизни в этих покойниках, нежели во многих людях, называющихся живыми? Ведь если слово писателя одушевлено идеею правды, стремлением к благотворному действию на умственную жизнь общества, это слово заключает в себе семена жизни, оно никогда не будет мертво».

Предвижу, правда, еще вот такой «детский» вопрос: ну, хорошо, а если не «антисоветчина», то почему ж тогда запретили-то?

Попробую объяснить.

Причина – элементарное недоверие. Не просто недоверие к Пастернаку – а недоверие к народу в целом. То есть к нам с вами. Своеобразный парадокс перетворения в жизнь социалистической идеологии: прекрасная идея единения то и дело странным образом оборачивалась и оборачивается практикой размежевания, расщепления.

Вот возьмите понятие «генеральная линия». То, что само по себе совершенно естественно в жизни общества, заключенного в рамки того или иного государства. Суть тут в том, как эту линию провести. Скажем, к дерева тоже есть «генеральная линия»: ствол. Но это же вовсе не значит, что во имя торжества ствола надобно обрубать ветви, не так ли? И стоит ли ставить задачу спрямления мозговых извилин, взяв за эталон по-своему целесообразную прямую кишку?

Не случайно мы так прекрасно знаем формулу: «не усложняйте». Чрезвычайно знаменательное выражение! Не усложняйте, проще надо, проще…

Проще – обрубить ветви.

«Да будь ты попроще… Ах, не хочешь?! Отщепенец!»

Смотрите, опять интересное слово: ведь говоря по-русски, отщепиться нельзя, можно только отщепить… Например, топором. О, великий и могучий родной язык, тебя не обманешь, ты всегда говоришь правду. Не вдумываться в тебя – проще.

И куда проще стоять на своем, если заткнуть другим глотки: вдруг скажут что-нибудь такое, до чего еще не додумался или думать не хочешь. Отсюда и недоверие.

Но как же разобраться – где свои, где чужие? Проще – чохом: на уровне социальных групп. Значит, так: эти у нас пашут, эти куют, эти торгуют, эти воют – с ними все ясно. А эти что делают? Думают? А О ЧЕМ? Проще – чтобы об одном и том же. Попроще надо быть, товарищи, попроще. Вот у нас вот и народ ведь такой – простой. А вы – непростые? Ну, значит, вы не народ! Значит, нельзя вам доверять.

… «антинародность романа Пастернака, дух ненависти и презрения к простому человеку…»

Господи, говорю я, ну сколько ж можно этой мистики! Вразуми родной язык!

«Словарь синонимов русского языка», стр. 434;

«ПРОСТОЙ: несложный, примитивный, неприхотливый, незатейливый, безыскусный, незамысловатый, непритязательный, скромный, нехитрый, бесхитростный, немудрый, немудреный, простецкий, немудрящий…

Простолюдин – см. плебей».

Стоп, это я уж зачитался.

Что ли есть какой ведомственный, «для служебного пользования» словарь, в котором «простой» означает «хороший», «истинный», «правильный» и т. Д. Вплоть до «нас устраивающий»?

«Простой народ» - это вообще-то оскорбительно.

Зато как просто разделить, расщепить – и от имени этого самого «простого народа» упрощать себе жизнь…

Назвать народ простым – и значит не доверять ему: слишком-де прост. И значит это – пробуждать в нем, в народе, простой примитивный рефлекс недоверия.

Недоверие расщепляет общество. Между тем, сама Природа подсказывает: соединение атомов образует материю, расщепление атомов вызывает всеуничтожающий взрыв.

Впрочем, это уж слишком похоже на проповедь.

Роман «Доктор Живаго» вышел на свет.

Отрубленные ветви приживаются с трудом. Но здесь не тот случай. Эту прекрасную ветвь древа российской литературы отрубить не удалось. – только завесили на время грязным тряпьем.

И теперь особенно становится ясно: всю жизнь Борис Леонидович Пастернак словно творил одну огромную книгу, в которой мир человеческой личности озаряется небесным светом, пронизывается атмосферными ветрами и делится плотью с горячей землею, книгу, в которой человек и эпоха существую в нераздельном радостном и трагическом единстве, книгу, создаваемую во имя правды и красоты, чести и совести.

«Неумение найьт и сказать правду, - писал Пастернак, - недостаток, которого никаким уменьем говорить неправду не покрыть. Книга – живое существо. Она в памяти и в полном рассудке: картины и сцены – это то, что она вынесла из прошлого, запомнила и не согласна забыть».

…И не согласна забыть.

 

Категория: Мои статьи | Добавил: seredina-mira (17.11.2013)
Просмотров: 581 | Комментарии: 1 | Теги: Борис Пастернак, русская поэзия, очерки, Алексей Ерохин, литература | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

Copyright MyCorp © 2020